на главную | написать письмо
Новости
Бесплатно скачать книги
23.04.2008
"Лунный воин", "Мой друг бессмертный", "Малышка и Карлссон (1 и 2)", "Князь тишины", "Дракон мелового периода" - все эти книги можно теперь бесплатно скачать с моего сайта.

Новые книги
22.04.2008
Вышли в свет сразу две мои новые книги! "Громовая жемчужина" и детская повесть о приключениях Глюкозы. Сдана в печать еще одна книга - "Мельница желаний".

ЛитАкадемия
20.11.2007
Вниманию тех, кто собирается стать писателем, но не знает, как это сделать. www. litacademia.ru - сетевой литературный университет, ...


читать все новости...
hhhh    
  • Новинки: "Мельница желаний"

    "Мельница желаний" 

       Пролог.       

         Солнце взошло в густом тумане, а потом с севера налетел такой колючий и студеный шквал, словно кто-то наслал его с самого Вечного Льда.  Еще вчера море было зеленым, как летний луг, а теперь навстречу  кораблю катились одна за другой тусклые угрюмые волны. Небо с утра затянуло слоистыми облаками.  Солнце то проглядывало сквозь них расплывчатым пятном, то совсем скрывалось в мутной хмари.  Одно хорошо -  холодный ветер оказался попутным. Поставили мачту, подняли парус, корабль побежал веселее.  

            Корабль был двадцативесельный  драккар, всей команды -  около сорока рабов-гребцов из саамских племен, да кормчий, наемник- варг, с двумя помощниками. Управившись с парусом, варги устроились на корме отдохнуть и перекусить. Каждый вытащил свои личные припасы, то, что догадался взять в поход. Гребцов  же не кормили  третий день. Все,  в том числе и сами гребцы,  понимали, что это значило -  обратной дороги для них не будет.       

       «Очень кстати пришелся попутный ветер, -  подумал Бьярни, кормчий. – Еще такой день как вчера, и господам  тунам пришлось бы самим садиться за весла».          Он представил себе это зрелище и усмехнулся, убедившись, что туны не смотрят в его сторону.      

        Корабельщики задумчиво съели по вяленой треске, зажевали кислым ржаным хлебом, и  Аке, молодой помощник,  тихо спросил: 

    -  Узнали, куда идем-то, дядя Бьярни? 

    -  Куда похъельцы скажут, туда и пойдем,   -  ответил кормчий, суровым тоном намекая  Аке, что лучше бы тому помолчать. Но помощник не унимался: 

    -  Недоброе здесь место, что небо, что море. Вы заметили, что уже почти полдень, а тени не двигаются?         

     Бьярни  промолчал, поскольку сказать ему на это было нечего. Сколько лет он уже служил тунам, а  таких странных походов  у него еще не случалось. Третий день  как они отчалили от берега,  сразу взяв курс на открытое море, и с тех пор их окружали только волны, да касатки, да косяки рыбы. И ледяные горы, которым в это время года здесь появляться не положено.  Бьярни  знал все моря, берега, и проливы, от единственной незамерзающей гавани Похъелы до Норье и  южной Саксы, но куда они сейчас забрались, не понимал.   

            И море незнакомое,  и все вокруг неправильно. Вчера целый день  упорно дул встречный ветер, гребцы выбивались из сил, а к вечеру  море  заволокло туманом, и почти сразу всех потянуло в липкий, неодолимый сон. Слава Одноглазому, выручили похъельцы -  полночи пели руны[1], отгоняя белое марево и не давая никому заснуть.  Около полуночи туман наконец разметало ветром -  и на небе проглянули  незнакомые звезды.  

    - Туны небось  знают, куда плыть, -  повторил Бьярни.  - Они нас и отсюда выведут. - Ничего, без нас все равно не выберутся, -  проворчал Олоф, надсмотрщик за гребцами, садясь рядом и доставая увесистый мешок со снедью.    Ветер-то попутный задул – ух, вовремя! Рабы едва веслами ворочают. До чего же квелый, никудышный народец эти саами, и взять с  них нечего. Помню, позапрошлым летом ходили мы... -  У тебя, говорят, ночью несколько гребцов погибло? -  Вроде того. Кто сидел дальше всех  от тунов и тумана нахлебался -  уснул и не проснулся.  Их  так спящими и  выбросили за борт.  – Олоф оглянулся, понизил голос. - А может, сначала кровь выпили, а выкинули уже потом. Не пропадать же добру. - Хватит повторять рабские выдумки, -  с досадой сказал Бьярни. - Выдумки-то  выдумками, однако… Я следил за тем, как бросали спящих гребцов – у одного точно кровь спустили. Уже поверьте,  я разбираюсь. Думаешь, почему туны с собой еды не взяли? -  Олоф  махнул рукой вниз, где чернели головы гребцов -  Вон она, их пища.

    Аке недоверчиво фыркнул.  - Быть того не может! Да я бы никогда к людоедам  не нанялся! 

             Бьярни и Олоф одинаково ухмыльнулись.          

       - Да пусть хоть друг друга жрут, лишь бы нам платили, -  сказал надсмотрщик.          Туны недаром набирают себе наемников только среди морского народа  земли Норье.  Слухи об отваге и жестокости варгов  расходились по всему миру гораздо дальше, чем заплывали их драккары. Что на море, что на побережьях их боялись сильнее, чем  злых чародеев-тунов.  Темная страна Похъела, где царит вечный холод, и ночь длится по полгода, слишком далеко, чтобы бояться ее по-настоящему. Алчность же варгов неутолима. - Ты не прав, -  возразил надсмотрщику Бьярни. – Никто никого не жрет. Туны все ж не звери… хоть, конечно, и не люди.  А  не взяли припасов, потому что точно знают, куда и сколько нам плыть. Подумал и добавил: -  Надеюсь.             Наемники одновременно посмотрели на нос драккара.  Там с самого рассвета  стояли туны,  неподвижные,  словно изваяния. Не мигая, они смотрели вперед, в свинцовое море, изредка перебрасываясь словами на своем языке. Как будто каждый миг чего-то ждали.           Тунов было девятеро. Акка[2] Лоухи,  ее ближайшие родичи, ее охрана, ее придворный  колдун с учениками. Все они принадлежали к одному клану, и вместе на драккаре оказались наверняка не случайно. Недаром отплывали втайне -  хотя какие тайны могут быть у одного туна от другого? Недаром говорят, что тун родится колдуном, как, к примеру,  варг – воином и грабителем, а лесной карьяла – охотником.            Акка Лоухи, глава  древнейшего в Похъеле рода Ловьятар, выглядела худой, высокой старухой. У нее было костистое лицо и не по годам острый взгляд хищной птицы. Седые жесткие волосы прядями падали на спину из-под железного венца, в ушах покачивались оправленные в серебро  аметистовые щетки; широкое ожерелье, защищающее не хуже доспеха,  скрывало тощую грудь. Лоухи считалась в Похъеле ловкой интриганкой и опасной чародейкой. Охрана за ее спиной присутствовала скорее для пущей важности, а не по необходимости. На своем  корабле той, кого уже потихоньку называли  Хозяйкой Похъелы, некого было опасаться.          Колдун по прозвищу Ворон, настоящего имени которого никто не знал,  рядом с ней выглядел дряхлой развалиной. Поредевшие волосы у него выбелила старость, а тонкие кости как будто гнулись под невеликой тяжестью его тщедушного тела.  В худых птичьих лапках он держал кантеле[3], искусно изготовленное из высушенной человеческой руки. Струны были натянуты на  скрюченные пальцы, словно бывший хозяин руки перед смертью запутался в железной паутине. Кантеле, разумеется, было чародейским; подобного ему не было ни у кого в Похъеле, и не было туна, который не мечтал бы заполучить его.          Позади Лоухи застыли  родичи-туны, свита и охрана. Одеты они были неказисто -  в одинаковые серо-сизые плащи из перьев от шеи до пят. Однако любой, кто хоть раз видел тунов вблизи, сразу понял бы, что это никакие не плащи, а мощные крылья.  Похъельские оборотни, распушив перья, наслаждались током  ветра. Людям он казался смертоносно-холодным, для тунов был приятным, ласковым бризом. Все они были похожи между собой: длинные бурые и сизые волосы, схваченные железными обручами, пронзительные аметистовые  и черные глаза, темная кожа с  синеватым отливом, тонкие птичьи  черты, почти безгубые рты. Маховые перья охранников украшали острые железные накладки, лица скрывали легкие клювоголовые шлемы, руки -  когтистые латные перчатки.  Рядом с Лоухи стоял мальчик- подросток, черноволосый,  в иссиня-черных перьях. На плече у него висело кантеле в чехле, не костяное, а обычное. - Смотрите! Чайки! -  воскликнул он первым, указывая куда-то в пустоту моря и неба.  – Впереди земля!              Остров возник словно видение. Растаяла дымка, и вдруг появился он -  огромная  одинокая  гора среди моря. Издалека была видна полоса белой пены там, где скалистые берега встречались с волнами. Над пеной с криками летали чайки. Выше росли сосны, цепляясь корнями за каждый уступ. Над зеленой полосой соснового бора высилась гора. Поросшая кустарником, словно древний ствол – мхом, она круто уходила вершиной в облака.  -  Ого, какая высокая! -  задрав голову, с восхищением  воскликнул мальчик-тун. -  Жалко, что небо в тучах. Не увидеть, насколько она высока.   - Ее вершины никто не видел, кроме богов, Рауни,   -  ответил колдун. - Она уходит к звездам.           Если бы туны вздумали обернуться, их бы наверняка позабавило, как потрясены увиденным наемники - варги.  Бьярни и Олоф трясущимися руками нащупывали амулеты, бормоча имена богов-покровителей. Аке на всякий случай упал на колени. -  Хар Одноглазый!  -  наконец выговорил Олоф. - Это же  мировое древо Иггдрасиль! Один из трех его корней, что растет из мира людей!          Чуть ли не впервые в жизни, варги по-настоящему перепугались. Среди смертных  у них достойных соперников не было, но оскорбить богов -  совсем другое дело!  Боги варгов были  кровожадные, злопамятные и мстительные - такие же, как они сами.          Но тунам не было никакого дела до переживаний наемников. Они с удовольствием разглядывали остров, словно он уже стал их собственностью.   - Вот она, перед нами -  Звездная Ось, на которой крутится колесо мира, -  с торжественным  видом произнес Ворон. -  Здесь не бывает смены дня и ночи.  Здесь не движется  само Время! -  Я уж и  не надеялась, что мы сюда доберемся, -  ехидно сказала  Лоухи. -   Думала -  заблудимся, как в прошлый раз. И в позапрошлый. - Да если бы не мое магическое искусство, что провело нас меж двух миров  невредимыми… - Если бы не подсказки Алчущей Хорна, с которой я -  именно я! -  расплатилась своей кровью…- А жутковато здесь, правда? -  невзначай перебил их мальчик. Чародей и колдунья  замолчали. Лоухи язвительно улыбнулась.  -  Это божественное место, -  кашлянув, объяснил колдун. -  Оно не для смертных.  Каждый шаг по этой земле  - дерзкое  вмешательство в замысел мироздания.  -    Правда, что оттуда  даже днем видна полярная звезда? -   Ступица мирового колеса, -  уточнил колдун. -  Так оно и есть. -    Везет же тебе, укко[4] Ворон -  увидишь все собственными глазами! Взял бы меня с собой на остров, а?          При этих словах Лоухи едва заметно вздрогнула. Но колдун не заметил этого. Он добродушно сказал мальчику: -    Будь я уверен, Рауни, что от тебя будет хоть какая-то польза, я бы тебя взял. Но пока твоя игра на кантеле оставляет желать лучшего… -    Ну что ж, я по крайней мере видел Мировую Ось с драккара, -  беспечно сказал Рауни. - Сестренка лопнет от зависти, когда я вернусь и расскажу ей!Колдун  похлопал мальчика по худому плечу и повернулся к Лоухи. - Приступим, -  сказал он. – Давайте для начала попробуем подойти поближе к острову и выгрузить рабов.           В прибрежных рифах  кипел прибой.  Едва взглянув на него, Бьярни заявил, что пристать к берегу нечего и пытаться. Обойдя остров, издалека высмотрели место, где берег полого спускался к воде, но добраться до него на драккаре не было никакой возможности.           Ворон тронул струны своего зловещего кантеле и тихо запел, но сразу же оборвал пение. - Бесполезно, -  сказал он. -  Я сам себя не слышу. Бросайте якорь.Корабль встал на якоре шага в ста от берега. По приказанию колдуна  Олоф поднял всех рабов с их скамеек у весел. Саами столпились в середине драккара - низкорослые, тощие, узкоглазые. -  Всех за борт! -  приказал Ворон. – Пусть добираются вплавь!          Олоф прикусил язык, так захотелось спросить: «А обратно-то как без гребцов пойдем?»          Саами с ужасом глядели в свинцовую воду, полную плавающей ледяной крошки. Тун –охранник, с ног до головы в железе, сказал  с насмешкой: - Волны невелики, вода теплая, берег близко. Доплывете! Прыгайте сам, не то поможем!          Мальчик-тун тоже был удивлен. Он провожал глазами рабов, словно кто-то высыпал в море мешок доброй еды. - Мама, мы потратили столько сил, чтобы добраться сюда, -  обратился он к Лоухи. -  Как мы восстановим их  на обратном пути? - Если ты голоден, охоться - море полно пищи, - резко ответила Хозяйка Похъелы. –   Или ты хочешь стать безумным утчи и скитаться по Вечному Льду до самой смерти?[5]    Рауни виновато потупился. Лоухи смягчилась. -  Если мы добьемся успеха, будем дома еще до заката!  В серых волнах, в белой пене среди скал  мелькали  головы плывущих саами. Лоухи проводила их равнодушным взглядом и повернулась к  колдуну. Только она и Ворон знали, что им предстоит сделать. -  Ты подготовил Вместилище?Ворон подал знак. Ученик принес кожаный мешок и с поклоном передал ему. - Что там у тебя? -  с любопытством сунулся Рауни. – Голова деда?          Колдун с невозмутимым видом развязал тесемки мешка и достал…  ручную мельницу- сампо.  Небольшую деревянную колоду с расписной крышкой и вертящейся ручкой. Женщины народа карьяла мелют  в таких ячмень и рожь -   при их скудных урожаях ручных жерновов вполне достаточно.  Маленькая мельница казалась удивительно неуместным предметом   в руках туна, на драккаре среди моря, и уж тем более возле запретного острова, откуда уходит в небо Мировая Ось.  - Ты что, издеваешься? -  оскалившись, зашипела Лоухи. – Что это за посудина?Ворон ухмыльнулся. - А я думал, ты оценишь мою шутку. К тому же, это не только шутка. Я   позаботился о твоем удобстве и безопасности… - Ах ты, старый дурак!  Где череп моего отца? Я же дала тебе, чтобы ты его подготовил, куда ты его дел?! - Сама ты старая дура, племянница, - не остался в долгу Ворон.  -  Ты что, не помнишь своего папашу? Не знаю и знать не хочу, почему ты решила сделать из его черепа Вместилище, но все же в роли Хозяйки Похъелы мне приятнее ты, а не он или его дух.  - Ты о чем, укко Ворон? -  не понял Рауни. Колдун не ответил. Лоухи же все поняла, и мысленно сразу  с ним согласилась, но, конечно, не подала и виду, а сказала с досадой:  -  Представляю, какой лупоглазой гагарой я буду выглядеть перед хозяйкой клана Кивутар,  когда вернусь  в Похъелу с дурацкой карьяльской мельницей вместо могущественного предка-помощника! - Вот именно, -  со значением сказал колдун.  – И хлопот у тебя будет значительно меньше.          Он деловито взглянул на уходящую в облака гору и передал кантеле своему ученику. - Оно мне там не понадобится, -  сказал он в ответ на удивленный взгляд Рауни. – Здешние воды меня то ли не слышат,  то ли не понимают, а тело Мировой Оси  пением рун не проймешь. Тут нужна магия посильнее!           Второй ученик с поклоном протянул ему серебристый топорик в кожаном чехле. В тот же миг Ворон завершил превращение, сжал топорик  и мешок с сампо в мохнатых когтистых лапах  и взмыл в воздух. Огромная пернатая тварь, отдаленно похожая на полярную сову, описала круг, пролетела над бурунами  и благополучно опустилась на пологий берег острова.           Как только лапы колдуна коснулись песка, он вернул себе прежний, более удобный облик.  Саами, -  те, кому удалось преодолеть рифы, -  уже выбрались на сушу. Собравшись в кучу, они поглядывали на оборотня-туна и тряслись от холода – бояться у них сил уже не было.  Колдун на них и не глядел. Ему, наоборот, было жарко. Житель ледяного края земли, он только начинал чувствовать холод, когда  теплокровные существа уже замерзали насмерть.           Все, кто оставался на драккаре, прилипли к левому борту, не отрывая глаз от  колдуна. Вот он поднимается вверх среди сосен, идет к основанию горы -  или Корня Мирового Древа? - повесив сумку с сампо на плечо и доставая на ходу топорик из чехла, а саами тащатся за ним, как на привязи. Молодой варг Аке затаил дыхание: наконец-то он увидит  легендарное  и страшное колдовство тунов, о котором столько слышал!  А Бьярни уже догадался, что затеяли проклятые оборотни,  и теперь быстро обдумывал, не сигануть ли ему в воду с другой стороны драккара, пока не началось. Но вот что-то блеснуло среди сосен – это колдун приготовил топор. Взметнулось лезвие… и топорик глубоко вонзился в замшелую скалу!           Варги вздрогнули и зашептали жаркие молитвы Хару Одноглазому и всем его слугам, убеждая их, что они в этом святотатстве не замешаны и оказались здесь чисто случайно.          Топорик поднимался и падал снова и снова.  По морю далеко разносился звон металла о камень. Вскоре колдун наклонился и поднял с земли вырубленный им кусок Мирового Древа  размером с кулак. Подняв его над головой, он показал его оставшимся на корабле родичам, достал сампо, снял крышку и положил камень внутрь.Лоухи перевела дыхание.  - А боялись! А готовились! -  пробормотала она, и вдруг осеклась, впившись пальцами в борт. - Смотрите, что это с птицами?! -  в тот же миг воскликнул Рауни.          В самом деле, чайки точно сошли с ума. С пронзительными криками они летели к острову, как будто Мировая Ось притягивала их, и падали грязно-белыми комками, не долетая до земли - сыпались в  волны, повисали в кронах сосен.  Аке вскрикнул и ткнул пальцем в воду: одна за другой у борта кверху брюхом всплывали рыбины. - Ставим парус и уходим отсюда!           Бьярни вскочил, готовясь бежать к мачте, но как на стену, наткнулся на  взгляд Лоухи. - Нет, -  отрезала Хозяйка Похъелы. – Пусть он закончит.          Остров умирал, как будто некто высасывал из него жизнь. На глазах пожелтела вечно-зеленая хвоя сосен.  По телу скалы -  или по стволу Иггдрасиля? -  пробежала дрожь. Покатились камни,  посыпалась сухая хвоя. Рабы-саами один за другим начали падать на землю, словно из них вынимали кости.  Лоухи впивалась ногтями в борт и ломала их, сама того не замечая, но ее зоркие птичьи глаза не упускали ничего. Только она и заметила, что смерть словно очертила круг, который быстро смыкался, и центром этого круга был старый Ворон. С каждым умирающим саами смерть двигалась чуть медленнее, как будто  спотыкаясь о живые души, и колдуну хватило времени сделать то, что нужно. Ворон крутанул ручку сампо и торопливо воскликнул: - Защищен!          И в тот же миг наступление смерти прекратилось. Ворон стоял на пятачке зелено-бурой осенней травы в окружении мертвых сосновых стволов, на сером берегу, заваленном иссохшими трупами жертв, и неуверенно, радостно улыбался.  Руки его дрожали, но не выпускали спасительную мельницу. Вдруг свет померк, и с неба на него обрушилась тьма -  хлестнула по лицу, словно плетью, вырвала сампо  из ослабевших рук.  Колдун раскинул руки, привычно превращаясь в летучую тварь… но не смог оторваться от земли, только захлопал впустую одним крылом. Второе осталось человеческой рукой, омертвевшей до локтя.  - Лоухи! -  взвыл он,  еще не понимая до конца, что пропал. – Меня задело! Мне отсюда не выбраться! -  И прекрасно, -  пробормотала Лоухи, опускаясь на палубу драккара с сампо в когтях. - Помоги мне! -  пронзительно закричал Ворон. Перья у него встопорщились от ужаса. – Вытащи меня отсюда! Лоухи, не обращая на него внимания, вернула себе получеловеческий облик и хладнокровно приказала  Бьярни и Аке: - Поднимайте парус. Мы отплываем.С острова доносились вопли бешенства: -  Двуличная дрянь! Поверить не могу -  напала на члена собственного рода! Ни один тун так не поступил бы! Тебя бросят в Прорубь, старуха! Живьем  отправишься во врата Хорна, к Алчущей в пасть! Все кланы Похъелы выступят против тебя, преступница! - Угу, как же,  -  промурлыкала Лоухи, любовно поглаживая сампо. – Пусть попробуют.  А вы что вытаращились? – повернулась она к растерянным, взволнованным ученикам Ворона. -  Все так и было задумано.   - Но, акка… -  беспомощно пробормотал ученик. – Это же ваш родной дядя! -  Мировому древу нужна жертва. Настоящая, а  не две дюжины жалких рабов. Иначе оно нас не отпустит, останемся здесь все!          Последние слова прозвучали угрозой, и ученики Ворона  покорно замолчали. Охранники Лоухи хранили спокойствие -  они были предупреждены. Бьярни переглянулся с Аке,  оба  пожали плечами и пошли ставить парус. Сквозь грохот прибоя  уже едва долетали крики брошенного колдуна. Но туны отличались тонким слухом, и  Лоухи прекрасно все расслышала, к своему большому неудовольствию.  - Проклинаю тебя и твое потомство! На беду себе ты украла у меня сампо! Пусть не принесет оно твоему роду ничего, кроме погибели! От карьяла сампо пришло, к карьяла и уйдет! Не долго тебе им владеть, Лоухи! - Тьфу на тебя! -  Хозяйка Похъелы сделала ограждающий жест. – Раскаркался!           Между тем пятно живой травы под ногами колдуна начало понемногу уменьшаться.  Ворон бросил последний отчаянный взгляд на драккар -  на нем уже выбирали якорь, -  и повернулся лицом к горе.  Из последних сил он проковылял несколько  шагов по мертвой земле и прижался всем телом к скале, откуда сам же только что вырубил кусок, закрывая собой рану. Через несколько мгновений он умер и окаменел, и его тело слилось с корой Мирового Древа, и вскоре бесследно растворилось в ней.            Парус был поднят, и варги старались повернуть корабль на обратный курс. Лоухи, устроившись на носу,  изучала сампо.  - Ишь как придумал, -  бормотала она. – Значит, покрутишь, и оно исполняет. Ну-ка попробуем.Лоухи встала, повернула ручку и громко приказала: - Попутный ветер!Парус колыхнулся, наполняясь ветром. Варги засуетились, спеша его закрепить.  Хозяйка Похъелы захихикала. -  И в самом деле удобно! Это, конечно, не с папашиным черепом пререкаться. Молодец, старый хрыч! Эй, варги,  бегите на корму, держите рулевое весло крепче - сейчас полетим!Корабль накренился, разворачиваясь, и ринулся вперед, на север - домой.          Рауни, о котором все забыли, тихонько подобрался  к ученику Ворона и  выдернул у него из рук костяное кантеле:  – Дай сюда!  Тот, потрясенный гибелью учителя, даже не сопротивлялся.   - Кажись, миновало нас, -  радостно сказал Аке под вечер, когда на горизонте  замаячила полоска знакомых гор. Чего он только не навыдумывал себе, пока плыли назад! Ждал мести богов -  не то море слизнет драккар, не то рухнет с небес ветка Мирового Древа… Однако пронесло. -  Иггдрасиль огромен, -  сказал Бьярни. -  Даже Хар Одноглазый не заметил, что мы отковыряли от него кусочек.          На самом деле он ошибался. Перемены уже начались. Что-то творилось в небе,  сдвигалось потихоньку нечто гигантское и ужасающе далекое,  настолько далекое, что даже искушенные в колдовстве туны  ничего не заметили.  

    Глава 1. Росомаха, оборотень и ребенок.  

                    «Когда Укко решил разделить тьму и свет, он взял огненный плуг и пропахал через все небо борозду с восхода на закат, определяя грань, которую не положено переступать мраку. Лемех плуга Укко разрезал мир надвое, и единство путей пресеклось: одни дороги светлые, другие идут во тьму.                  Верхний мир – Голубые поля, отделенные от прочих мест бороздой-радугой. Правят там трое: отец Укко, матерь Ильматар и дед Унтамо, спящий бог, властитель того, что скрыто.            

          Чертоги Укко  - за Полярной звездой, на вершине Мировой Горы, там, где начинается небесный свод. Иные племена полагают, что небесный свод поддерживает ясень, уходящий корнями в Хель, но карьяла доподлинно знают, что Звездное Древо, упавшее поперек всего неба, тот самый ясень и есть, а небесный свод держится на Мировой Горе, именуемой еще Небесная  Ось.                 Вся нечисть осталась за бороздой, и в Голубые поля ей не пробраться: сам Укко охраняет свои чертоги, а многие боги ему в этом деле помогают. Среди них главные: Ахто, бог моря, Тапио, лесной хозяин, и Таара, бог небесного огня. Им подчинены многие другие: Киви-Киммо, бог водоворотов и порогов, Мелатар, озерная царица, и прочие, коим несть числа.         

             И через Нижний мир прошла Борозда.  На границе Хеля возник черный поток Манала -  непреодолимая граница страны мертвых.  Правит там Калма-Смерть, а дочь ее  - Хозяйка Похъелы, повелительница  тунов.

                    И Средний мир разделил Укко. Невидимой чертой отгородил он темную страну Похъелу, неназываемую и страшную, источник всяческой мерзости. А проходит та черта ровно посередине мира – как раз там, где живет народ карьяла».

     Карьялская легенда  «Разделение света и тьмы».    

    - Красавец воин, лесной цветочек!    Жду я встречи с тобой, как нива - урожая, как весна -  лета!   Где ты,  краса лесов зеленых?   Уж снег растаял, и травы расцвели, и снова увяли -    А я все по лесам блуждаю,     И от разлуки с тобой в тоске рыдаю!            Так напевал-приговаривал охотник, легким духом скользя через лес увядающего лета, сквозь влажную дымку раннего утра. Охотник был из племени северных карьяла, по имени  Ильмо – стройный, ловкий, пригожий юноша лет двадцати. Его темно-рыжие волосы были завязаны в хвост, на загорелом лице блестели яркие серые глаза. На шее, поверх затертой кожаной безрукавки, висел новенький оберег из полированного можжевельника с громовой стрелой Таара. В руках Ильмо держал взведенный самострел. Пока с губ слетали слова охотничьего заговора, взгляд рыскал по сторонам, не упуская малейшего движения в предутреннем тумане. Ильмо искал зашедшего в его охотничьи угодья лося, быка-одиночку. Он знал, что лось где-то совсем рядом -  след был совсем свежий. Но сырой, сумрачный лес вокруг был тих, только ранняя пташка одиноко чирикала где-то в ветвях.  - А я бы ничего не пожалел для тебя, любимец полян, - пропел Илмо слова древней охотничьей руны. -  Отвел бы тебя в мое жилище, под резную кровлю, посадил в красном углу -  там и кушанье готово, и половицы вымыты. И красавицы наряды надели, оловом и жемчугом лоб и запястья украсили…              Лось, если он и затаился где-нибудь поблизости, никак себя не выдавал. Таковы их повадки в конце лета. Замрет, как камень, спрячется не хуже перепела, и трижды пройдешь мимо лося, не заметив его, пока он сам на тебя не кинется. Илмо же того и добивался.  -         Приказал бы я женщинам тебя раздеть, и кафтан твой теплый на жердях развесить. И головушка твоя, чай, устала носить костяную корону, так я бы помог тебе ее снять… Упрямый лесной бык  не отзывался.  Ильмо глянул под ноги, увидел как раз то, что надо – сухую ветку, -  и  нарочно наступил на нее. Ветка сломалась с громким треском. Тут же совсем недалеко, в рябиновой рощице, раздался глухое угрожающее мычание. Ильмо застыл на месте. Подумав мгновение, он наклонился к земле, сложил ладони у рта и проревел по-лосиному, вызвая «соперника» на бой.  После чего поднял самострел на уровень лосиной груди и приготовился.            Лось не шевелился. «Хочет подпустить меня еще ближе», - подумал Илмо и тихо, как хийси[6], стал красться вперед. В воздухе кисло пахло ягодами. За рябинами маячило что-то темное. -         Приди ко мне, жеребчик Тапио! - позвал Ильмо, понемногу надавливая на спусковой ключок самострела.  В ответ раздался шум, треск, фырканье и глухой стук копыт. Ильмо выстрелил и отскочил в сторону, чтобы  раненый лось не затоптал его. Однако никакого лося он не увидел. Черные стволы рябин качались, осыпая землю листьями, а вдалеке затихал глухой перестук копыт.            Илмо перевел дыхание и опустил самострел.  Лось сбежал! Охотник так удивился, что даже досада отступила. Желая разобраться, он направился  к тому месту, где прятался в засаде лось, и там долго рассматривал изрытую копытами землю. Вскоре Ильмо нашел причину: отпечатки копыт  лося пересекали совсем свежие отпечатки лап росомахи. Странное дело! Судя по всему, увидев эту росомаху, лось ошалел от страха и кинулся прочь, как будто встретил  голодного медведя. Следы лося вели к востоку. Росомаха же побежала на север, к оврагам и ельнику-корбе.            Несколько мгновений Ильмо стоял, раздумывая. Лося, пожалуй, сейчас не догнать. А вот найти росомаху можно, и даже нужно. Если вредоносная тварь решила обосноваться в этих краях, то она  и впредь будет пакостить и  портить охоту. Ильмо  закинул самострел за спину и пошел по ее следу на север.             В овраге царил зеленоватый полумрак, еловые лапы терялись в тумане.  Черничник, едва слышно хрустевший под ногами в березовом лесу, сменился ярко-зеленым мхом, сырым и упругим. Следы на нем мгновенно разглаживались и исчезали. Из-под ног выпрыгивали крошечные лягушата с прозрачными паучьими ножками. Вились стайки комаров; учуяв тепло, они бросались вслед охотнику, а потом возвращались. Ильмо перешагнул через беззвучный темный ручей, протекавший по самому низу оврага, и стал подниматься наверх. Когда он достиг края оврага, ему в глаза ударило ослепительное утреннее солнце. Каждая капля росы превратилась в жидкое золото, как будто какой-то бог опрокинул над оврагом ковш хмельного меда.

    - Корба светится на солнце,
    Темный  лес вдали синеет.
    Лес меня зовет и манит.
    Край медвяный поджидает.
    Дух стоит в лесу медовый,
    Запах как от сладкой браги
    Ласковой хозяйки леса…

                За оврагом начиналась корба, большой темный ельник. Огромные, полузасохшие ели с замшелыми стволами стояли, переплетаясь колючими лапами. Под ними  чернела голая земля, усыпанная серой хвоей и сухими ветками. Ничего там не росло, только тонконогие белые поганки. Именно туда уходили следы проклятой росомахи.             Ильмо помрачнел, коснулся «громовой стрелы» на шее и принялся бормотать заклинания против мертвецов. Нехорошее место была эта корба, даже солнечным утром лучше бы обойти ее стороной. Люди говорили - стоило остановиться ненадолго между седых стволов и прислушаться, из-под земли начинали бормотать, жаловаться голоса мертвецов, которых забрал себе Тапио, хозяин леса: унесенных зверями, заблудившихся, утонувших в болоте, замерзших зимой… Послушаешь их подольше, да и не выйдешь из ельника вовеки.  Недаром говорят, что первая ель проросла из Маналы, царства мертвецов.            Спереди донесся шорох, скрип, и затем – шипение, похожее на гусиное, но громче и злее. Илмо застыл, прижался к липкому от смолы бурому еловому стволу, быстро снял со спины самострел и снова взвел его.  Что за зверь мог так шипеть? Уж точно не росомаха!            Впереди между елями виднелся просвет – должно быть, прогалина. Ильмо, держа самострел наготове, осторожно двинулся вперед. И снова замер -  слева зашуршала хвоя, затрещали мелкие ветки. Кто-то, не таясь, быстро шел через корбу. Шипение умолкло. Шаги прошелестели неподалеку от затаившегося охотника как раз в сторону прогалины. Несколько мгновений было тихо. Вдруг раздался громкий треск, и сразу вслед за ним – отчаянный женский крик.              Илмо, мгновенно забыв о своем намерении незаметно подкрасться к  шипящей твари, кинулся напролом через ельник. Но, выскочив на прогалину, застыл  в растерянности -  ничего подобного он в жизни не видел!  На краю оврага раскорячилась древняя ель, сплошь покрытая паутиной белой плесени, морщинистая и бородавчатая, как столетняя старуха. Из щели дупла у самой земли высовывалась пасть в две руки длиной, похожая на утиный клюв, густо усаженный мелкими темными зубами.  Из дупла и неслось угрожающее шипение. Однако гадать, что за тварь пряталась в дупле – ящерица ли, птица или хийси – времени не было, потому что в пасти  у нее был ребенок.              Ребенок был совсем маленький, не старше года. Он не кричал и, кажется, даже не шевелился. Зато женщина, вцепившаяся в его рубашку, вопила что было сил, пытаясь вырвать дитя из пасти лесной твари. Костлявая молодка, с растрепанными русыми волосами и круглым, обезумевшим от ужаса лицом. -         А-а-а! Отдай! Помогите же, кто-нибудь!Зубастая тварь, не переставая шипеть, тянула добычу к себе в дупло. По бокам головы, увенчанной костяным гребнем, поблескивали плоские жадные  глазки.           Илмо, очнувшись, вскинул самострел и всадил стрелу твари промеж глаз. Стрела чиркнула по кости и отскочила, не причинив ей вреда. Тварь моргнула, быстро глянула на охотника и дернула к себе добычу. Женщина споткнулась, упала на колени и испустила громкий вопль, но ребенка не выпустила.             «Как бы они его пополам не разорвали!»  Илмо отбросил в сторону самострел. Если хищник из дупла – хийси, лесная нечисть, то оружие тут не поможет. Но и против хийси у охотников есть приемы. Рука сама потянулась к шее и сорвала с  кожаного шнура  оберег -  можжевеловую плашку с выжженной «елочкой», знаком громовой стрелы Таара, хозяина небесного огня.   - След огромный на болоте,
      Лапа мощная в чащобе -
      Прочь наружу из-под кочки!
      Пламя в пасть тебе и в морду!
      Таара гнев в глаза  и в зубы!

                Так пропел Ильмо, направив оберег на врага, и почти сразу ладонь налилась теплом, перерастающим в
    обжигающий жар. Память о небесном огне возвращалась в «громовую стрелу», черный отпечаток, оставленный раскаленным железом заговоренного ножа  ведуна - «хранителя имен».  Хийси в дупле  на миг замолк. Не выпуская из пасти ребенка, он настороженно уставился на сгусток враждебных сил в правой руке охотника. Однако скоре  с удвоенной силой  потащил добычу, стремясь поскорее скрыться в безопасности своего логовища. Женщина завизжала.  - Слеп отец твой, мать слепая,
    Так же ты и сам ослепни,
    Ненависть швырни в чащобу,
    Под осины выбрось злобу,
    Ляг обратно в свою кочку,
    Снова закопайся в вереск!
                 Когда Илмо произнес последние слова руны-проклятия, ему показалось, что в его руке вспыхнуло солнце. Незримые лучи ударили в глаза хийси и ослепили его. Он заморгал, завертел головой  и с поросячьим визгом полез задом в дерево.  Илмо сделал еще шаг вперед. Оберег тлел и дымился в его руке. У охотника темнело в глазах от боли, но он не выпускал плашку. Ему казалось, что боевой оберег пьет из него жизненные силы, что его собственная жизнь сгорает, как дрова в печи, служа пищей этому невидимому, но губительному для нечисти огню.             Ослепший хийси  кинулся в бегство.  Он выплюнул наконец ребенка, клацнул зубами на Ильмо и юркнул в щель. Тощая молодка тут же подхватила дитя, прижала его к себе  и отбежала подальше, к деревьям, но не ушла, а осталась там, во все глаза глядя на поединок.             Дупло, в котором спрятался хийси, начало вдруг закрываться. - Куда, выползок змеиный?! – процедил сквозь зубы Ильмо. В руке у него, казалось,  бушевало само  мировое пламя. Края дупла задымились, но продолжали сдвигаться. Проклятый хийси еще сопротивлялся. За ним стояла сила испорченного, отравленного дерева, корнями уходящего в Маналу.  До дерева остался один шаг, когда дупло закрылось, оставив в морщинистой коре глубокий кривой шов. Но это было уже неважно. Илмо поднял оберег над головой, призвал Таара  и впечатал пылающую плашку в середину шва. Дерево вздрогнуло от корней до вершины, заскрипели ветви, под корой злобно зашипел замурованный хийси. На обугленной поверхности отпечатался черный круг с громовой стрелой посередине.  -  Нет моей вины нисколько:
        Сам  в трясину ты свалился,
        Сам на хвое поскользнулся!
                  Ильмо завершил руну как положено, отводя от себя  и своего рода гнев поверженного противника, и только тогда отступил назад, шатаясь от боли и усталости. Вытер со лба пот левой рукой -  на правую, обожженную,  и взглянуть было страшно.              Ель угрожающе скрипела, тряся колючими ветками.  Знак Таара явно пришелся ей не по вкусу. «Испорчено дерево, - устало подумал Илмо. – Интересно, какой колдун сглазил его? Оно теперь ни на что не годно, только сжечь, и чем быстрее, тем лучше… А все-таки я его одолел!»            Охотник, не удержавшись, от души пнул кривой ствол и обернулся. Женщина встретила его испуганным взглядом. Все стояла, словно очарованная, прижимая к груди спасенного ребенка.  Дите так и не пошевелилось.  «Малец-то и  ни разу не пискнул, -  встревожился Илмо. – Не помер бы!» -         Ты что же забрела одна в корбу? – сердито спросил он.  – Или совсем умишко растеряла?  Или не знаешь, что это проклятое место? Женщина молча смотрела на спасителя. Совсем молодая девчонка; сарафан поношенный, рубаха штопаная, как с чужого плеча,   даже кенги[7] на ногах  не кожаные, а берестяные.  Рабыня, что ли? На бледном некрасивом лице круглые голубые глаза – глупые-глупые.  - Хоть бы о мальце подумала! Дай-ка его сюда,  гляну, что с ним… - А ты  устал, охотник, -  хрипло сказала вдруг молодка. – Его тебе не взять!Ильмо взглянул на нее с удивлением… и тут ему вдруг померещилось, что девчонка как-то неладно усмехнулась -  как оскалилась. Он отступил на шаг и в упор уставился на молодку, левой рукой неловко нашаривая на поясе нож. Чем дольше он смотрел на нее, тем ярче под глуповатым девчоночьим лицом проглядывало нечто другое…            Оборотень!           Росомаха, по лицу Илмо поняв, что он распознал ее настоящее обличье, снова оскалилась, растянула губы в злой улыбке. Не как безответная рабыня, а как охотница над добычей – попробуй, отбери!            Несколько мгновений они мерялись взглядами. Ильмо шевельнул правой рукой и заскрипел зубами от боли. Тогда он левой рукой вытащил из поясных ножен  охотничий нож -  добрый, заговоренный, словенской работы. Вот же угораздило попасть в свару двух хийси!  Оборотень-росомаха с древесным выродком  добычу не поделила, а он ей еще и помог.  Небось нарочно приняла вид девчонки, чтобы помощью охотника заручиться!           Росомаха – голова зверя на теле женщины – предупреждающе раскрыла красную пасть с мелкими острыми зубками, насмешливо улыбнулась, приподняв верхнюю губу и сморщив коричневый нос, и, по-звериному легко отпрыгнула с прогалины в ельник. В тот же миг Ильмо  с силой метнул нож, целясь ей в морду. Ловкий вышел бросок, даром что с левой руки. Раздался резкий вскрик, как будто бы издалека. Девчонка развеялась в воздухе, осыпались изодранные грязные тряпки -  остатки рубахи и сарафана, -  и на землю упала мохнатая звериная тушка. - Вот и поохотился, -  выдохнул Ильмо и наклонился, чтобы поднять с земли ребенка.             Внезапно младенец, до того казавшийся мертвым или беспамятным, открыл глаза. Кровь застыла  в жилах Илмо:  в левой глазнице ребенка было два  острых зрачка. И эти жуткие глаза смотрят на охотника совсем не детским, хищным взглядом.       -   Теперь ты мой, карьяла, -  странным придушенным голоском прошипело  маленькое чудовище и подняло ручки, пытаясь ухватить измученного охотника за шею. Не осталось у Ильмо больше ни оберега, ни оружия, ни времени на раздумья.               Не успев осознать, что делает, он схватил страшного младенца  за ноги и со всех сил отшвырнул его  в сторону. Тот отлетел и ударился головой о еловый ствол. Что-то хрустнуло, младенец  упал на землю. Его мертвые глаза были открыты, и  было в них по одному зрачку, как полагается.             А Ильмо долго еще стоял в корбе, успокаивая дыхание и унимая дрожь в руках. Он смотрел то на мертвое дитя, то на останки росомахи, пытаясь осознать, что тут все-таки произошло, но ничего вразумительного на ум ему не приходило. 


     


    [1]

    слово «руны»  употребляется в тексте в двух значениях. Скандинавские гадательные руны -  кусочки дерева или камня с вырезанными на них  буквенными  символами , а также сами эти символы.  И финский омоним «руна» -  магическое песнопение.

    [2]

    Акка ( похъельское титулование) -  госпожа, хозяйка

    [3]

    кантеле -  в литературной традиции  кантеле отождествляется с гуслями, но археологически доказано, что оно напоминало скорее  кельтскую лютню.

    [4]

      укко - старец, господин. Укко, как собственное имя -  верховный бог племен карьяла.

    [5]

      утчи( саамское слово) – демон-людоед.  Употребление в пищу человеческой крови и костного мозга  допускается  у т унов или  в ритуальных целях, или  при крайней необходимости. Тун, злоуптребляющий человечиной, теряет разум и способность к управляемому оборотничеству. Такого изгоняют на Вечный Лед или  в тундру, и он охотится на саами, словно дикий зверь, пока рано или поздно  не погибнет от их рук. Излюбленный  персонаж нравоучительных сказок  и у саами, и у тунов. Правда, мораль в них разная.

    [6]

    Хийси  -  бес, нечисть.  В землях карьяла этим словом называют многочисленных  бесов, пробравшихся к ним с севера,  из Похъелы. Впрочем, в карьялских лесах  и местной  нечисти хватает.

    [7]

    Кенги  – примитивная цельнокроеная обувь на шнуровке.

    Избранное
    Моя страница в Живом Журнале
    Страница в Живом Журнале http://anna-gurova.livejournal.com - это мой НЕофициальный приют в интернете. Что там есть? Много всякой всячины...

    Рассказы о собаках
    Обратите внимание

    юар
    Обмен ссылками    Техническая поддержка CYGNUS HOSTING